Максим Музалевский,
к.ф.н., президент PR-агентства Центр Общественных Связей «Саратов», председатель РАСО-Саратов.

Уроки Людовика XVI, или Гильотина как плата за имидж.
Коммуникативная стратегия власти в романе Александра Дюма «Графиня де Шарни».

Романы Александра Дюма-отца традиционно вызывают у нас в сознании ассоциации с плащом и шпагой, любовью и интригами, мушкетерами и гвардейцами. В произведениях романиста судьбы могущественных государств, влиятельных организаций и сильных людей зависят от случайностей, которые могут сулить кучке заговорщиков удачу или поражение. Верой в «теорию заговора» называли эту особенность мировоззрения писателя – уверенность, что исторические события творятся в противодействии нескольких личностей, а не во взаимодействии общественных групп. Именно любовь часто бывает причиной для государственных решений, именно шпага завершает интригу в хорошо известных нам романах – трилогиях о мушкетерах или о Генрихе III.

Однако в романе «Графиня де Шарни» механизм общественной жизни изображен иначе. Как и популярные в России «Три мушкетера» или «Королева Марго», роман «Графиня де Шарни» также входит в цикл. Но если время действие упомянутых выше трилогий относится к эпохе становления абсолютизма (вторая половина XVI  - первая XVII вв.), то пенталогия, в которую входит «Графиня де Шарни» (А также романы «Джузеппе Бальзамо», «Ожерелье королевы», «Анж Питу» и «Шевалье де Мезон-Руж»),  посвящена эпохе ослабления и крушения французской монархии – последней трети XVIII века.

Именно в это время традиция перестает быть надежным источником власти для правящей династии, ей приходится искать поддержку в сфере публичной политики. Основой для сюжетной линии «Графини де Шарни» становится диалог между обществом и властью, в ходе которого каждая из сторон выступает и субъектом, и объектом коммуникации. История гибели Людовика XVI и Марии-Антуанетты представлена как цепь стратегических и тактических коммуникативных ошибок.

Именно умение влиять на аудиторию является тем фактором, от которого зависит ход исторических событий в контексте романа. Степень лояльности аудитории к субъектам политической жизни в романе определяется словом «популярность». Показательно, что это слово (вместе с производными прилагательными) встречается в романе 76 раз.

Именно это слово символизирует тот источник власти, которым обладают политики «новой волны»: «Два самых популярных во Франции человека - Лафайет и Мирабо - вернулись в Париж роялистами». И этот «рейтинговый показатель» ускользает от Людовика XVI: «встреченный молчанием, Людовик  XVI  слышал,  как  у  него перед носом аплодировали  популярности,  для  него  навсегда  потерянной». Этого результата стремятся добиться, порой небезуспешно, другие представители правящей династии: «Двуличный граф Прованский (…) отлично понимал, что, по крайней мере, в данную минуту, ему ничто не грозит; сейчас из всех членов королевской семьи  он  пользовался  наибольшей  популярностью».

Как можно понять из этой цитаты, в романном пространстве «популярность» символизирует не только успешность, но и определяет безопасность политика. Не случайно в речи упомянутого выше Мирабо это слово употребляется перед словом «жизнь»: «Пусть это будет мне стоить популярности, жизни, может быть, но я готов  поддержать это требование».

Популярность  - это источник жизненной силы политика. Причем эта связь реализуется как на уровне социально-прагматическом (лишенный популярности, политик лишается возможности влиять на события и, следовательно, его постигает «политическая смерть»), так и на уровне психологическом. Так, в период тяжелой болезни Мирабо доктор Жильбер говорит ему, что «для  поднятия  духа  вам  нужны убедительные подтверждения вашей популярности» и предлагает специально распространить новость о его болезни, чтобы по реакции общества Мирабо смог понять, насколько он популярен и вновь ощутить силы к жизни.

Популярность постоянно находится под угрозой, которая может исходит как от аудитории, так и от политических конкурентов. Дюма внимательно описывает инструменты, которыми пользуются субъекты политической жизни для дискредитации соперников. Показателен следующий эпизод. Мирабо, отступивший от декларировавшихся принципов и пошедший на компромисс с королевским двором, по дороге в Национальное собрание слышит возгласы:

«- "Великая измена графа де Мирабо! Великая измена  графа  де  Мирабо!" 
- Ага! - удивился он (Мирабо. – М.М.),  доставая  из  кармана  монету.  -  Кажется,  это  имеет отношение ко мне!.. Друг мой! Почем "Великая  измена  графа  де  Мирабо"?  - продолжал он, обращаясь к разносчику брошюр; тысячи номеров были  уложены  в корзины, навьюченные на осла; тот размеренно шел туда, куда  ему  нравилось, таская на себе целую лавчонку.
   Разносчик взглянул Мирабо прямо в лицо.
   - Ваше сиятельство! Я раздаю ее бесплатно. Шепотом он прибавил:
   - Брошюра отпечатана тиражом в сто тысяч!».

В чем же причины того, что свою популярность теряет королевская власть? По логике романа, причина не только во внешних нападках на династию, но и в неумении самой королевской семьи отстроить свою коммуникативную политику. Большое внимание в романе уделяется описанию сложившегося имиджа королевской власти. Этот имидж, в свою очередь, связан с имиджем самого монарха - Людовика  XVI. Отсутствие харизмы – вот, пожалуй, главная черта имиджа короля, которая постоянно подчеркивается в романе. «Может ли существовать  и далее королевская власть, будучи представлена таким  королем?  Не думаете ли вы, что  у  Карла  Великого, Людовика Святого, Филиппа-Августа, Франциска Первого, Генриха  Четвертого  и Людовика Четырнадцатого была такая же вялость во всем теле,  обвислые  губы, ничего не выражающий  взгляд,  неуверенная  походка?» - спрашивает доктора Жильбера граф Калиостро.

Мимика, интонации, жесты короля – все это не только не работает на упрочение власти Людовика XVI, но, наоборот, приводит к гибели и  монархию, и короля. В этом отношении очень показателен эпизод, в котором Людовик с семьей задерживаются жителями небольшого городка при попытке к бегству из Тюильри. Во Франции находиться небезопасно, но определенный авторитет королевской власти еще сохранился, и, если повлиять на жителей, муниципалитет и национальных гвардейцев, то есть шанс, что королевскую семью пропустят за границу, где они будут в безопасности. 

Королева Мария-Антуанетта предлагает:
«   - Давайте покажемся народу и посмотрим, весь ли он заражен. В этом случае мы должны воззвать к солдатам (находящимся на стороне королевской семьи – М.М.) и подбодрить их словом  и  жестом.  Это  самое малое, что мы можем сейчас сделать для тех, кто готов за нас умереть!
Король машинально последовал за ней, и они вместе вышли на балкон.
(…) Пятьсот человек сейчас же закричали: "Король! Король!". На балконе  в  это время действительно показались король и королева; ее величество, как мы  уже сказали, держала на руках дофина».

Описывая в «Графине де Шарни» подобные сцены, Дюма акцентирует внимание на том, что народ в качестве целевой аудитории, как правило, не был безусловно предубежден против короля и умелое воздействие могло бы изменить ситуацию: «Если бы Людовик XVI был одет должным образом, в королевский наряд  или  в военную форму, если бы у него в руке были скипетр  или  шпага,  если  бы  он говорил громко и ясно, как следовало бы, по  мнению  народа,  в  те  времена говорить самому Господу или его посланцу, то тогда, может быть, ему  удалось бы произвести на толпу должное впечатление».

Поэтому вся вина за коммуникативный провал лежит именно на монархе. И далее Дюма детально иллюстрирует, чем этот провал был обеспечен:

«…в  мертвенном  свете  истекающих  сумерек,  уродующем  даже  людей
красивых, король в лакейском сером сюртуке, в ненапудренном куцем паричке, о котором мы уже говорили, бледный, обрюзгший, с трехдневной щетиной, отвисшей нижней губой, ничего не выражавшими мутными глазами,  не  был  похож  ни  на тирана, ни на сторонника идеи братства;  король,  заикаясь,  только  и  смог выговорить: "Господа!" и "Дети мои!". Эх, совсем не  то  ожидали  услышать  с этого балкона друзья короля, а тем более – недруги».

В этих двух абзацах автор перечисляет почти все возможные ошибки при публичной коммуникации: несоответствие ожиданиям аудитории; отсутствие аксессуаров, помогающих правильно позиционировать выступающего; неподходящие детали одежды и внешний вид; отсутствие хорошей дикции и правильных интонаций; даже плохое освещение! Но главное – это отсутствие харизмы («ничего не выражающие мутные глаза»),  которая у иного оратора, возможно, могла бы перевесить все прочие негативные факторы.

Именно неумение короля в нужный момент сказать своему народу несколько проникновенных слов, то есть не достигший цели коммуникативный акт, приводит к решающему сюжетному повороту. Итак, коммуникативная стратегия выступает в романе не как второстепенный мотив, но как одна из главных движущих сюжетных сил.

Значимость успешных коммуникаций автор подчеркивает и изображением того эффекта, к которому приводят редкие коммуникативные удачи короля. Практически единственным примером такого рода является эпизод, когда король приезжает в Национальное собрание, чтобы поздравить его депутатов и принести клятву Конституции: «Король почувствовал  необходимость лично поздравить Национальное  собрание с проделанной работой; он счел своим  долгом  похвалить  прекрасное  деление Франции на департаменты; но что он особенно спешил выразить - король  просто
задыхался  от  охватившего  его  чувства,  -  так  это  страстную  любовь  к
Конституции. (…)  Король не мог удержаться от желания выразить свою любовь к  этой  славной конституции 1791 года, еще не родившейся.., впрочем, что же будет, когда она окончательно увидит свет?! Уж тогда король будет не просто ее любить, дело дойдет до фанатизма!».

В отличие от неудачной речи на балконе, это выступление построено по четкой коммуникативной схеме: установление доброжелательного отношения аудитории к PR-субъекту (комплименты в адрес аудитории и проделанной ей работы) – присоединение выступающего к аудитории на основе общей эмоции (любовь к конституции)  - фокусирование этого эмоционального настроя на выступающем за счет того, что он превосходит аудиторию в ее чувстве («будет не просто ее любить, дело дойдет до фанатизма»). И совершенно адекватна обратная связь:

«…Национальному собранию речь Людовика XVI  не  показалась  чересчур
многословной, (…) депутаты плакали от умиления. (…) Национальное собрание потеряло голову. Все его  члены  встали,  поднялись люди на трибунах; все тянули руки (…)   депутаты выходят  вслед  за  королем,  бросаются  ему  вдогонку, следуют за ним кортежем, приходят в Тюильри, а там их встречает королева.
(…)    - Господа! - говорит  она.  -  Я  разделяю  чувства  короля,  я  от  души
поддерживаю его поступок, продиктованный стремлением пойти навстречу  своему народу. Вот мой сын. Я ничего  этого  не  забуду,  чтобы  как  можно  раньше научить его в подражание добродетельнейшему из  отцов  уважать  общественную свободу и соблюдать законы, надежнейшей опорой которым он,  как  я  надеюсь, явится сам. Только истинный восторг не мог бы остыть под действием подобной  речи.  А восторг депутатов просто раскалился добела».
С одной стороны, этот эпизод показывает нам одну из эффективных моделей, по которой  может строиться публичная коммуникация между политиком и его аудиторией. С другой стороны, в контексте романа эта история подтверждает тезис о том, что в коммуникативном успехе для Людовика  XVI не было ничего невозможного. Очевидно, самое сложное заключалось в том, чтобы заставить себя понять важность коммуникаций, увидеть в народе не подданных, а аудиторию и общаться, следуя определенным коммуникативным принципам, пусть осознаваемым не рационально, а интуитивно. Еще один эпизод показывает, насколько сложно это было для представителей королевского дома, генетически привыкших к иным коммуникативным подходам.

К Марии-Антуанетте приходит делегация рыночных торговок. Дюма описывает этот  эпизод практически, как кейс-стори из учебника по публичным выступлениям. 

Прежде всего, он обращает внимание, что королева приняла депутацию «отгородившись от них огромными корзинами с цветами, да к  тому  же  выставив нечто вроде авангарда из придворных дам, предназначенного  для  того,  чтобы защитить ее от всякого соприкосновения с депутацией женщин». Таким образом, была допущена первая ошибка – Мария-Антуанетта специально поставила барьер между собой и аудиторией, подчеркнув свой особый статус, между тем как в контексте ситуации стоило, скорее, наоборот, демонстрировать свою близость к народу.

Дюма и сам отмечает, что «это  была  грубейшая  ошибка  Марии-Антуанетты.  Рыночные  торговки  были роялистками, многие из них осуждали 6 октября».

Дальнейшая ошибка заключалась в том, что Мария-Антуанетта берет очень сухой тон, тем более необоснованный, что торговки всего лишь сетовали на то, что слишком редко видели ее величество в Париже:

«Одна из женщин, посмелее других, взяла на себя роль советницы королевы.
   - Ваше величество! - сказала эта женщина. - Разрешите мне высказать  свое суждение, идущее от самого сердца.(…) Вот вы и оказались среди
нас, среди своего народа, то есть в кругу своей настоящей семьи. Теперь надо бы разогнать всех придворных, которые только губят королей. Полюбите  бедных парижан! Ведь за те двадцать лет, что вы во Франции,  мы  вас  видели  всего четыре раза.
   - Сударыня! - сухо отвечала королева.  -  Вы  так  говорите,  потому  что
совсем меня не знаете. Я помнила о вас в Версале, я не  забуду  о  вас  и  в
Париже.
   Это было не слишком многообещающее начало».

Далее, по ходу разговора, королева как раз пытается подчеркнуть свою близость  к французской нации (сама она австрийка, и это служит одним из поводов недовольства народа), но ухитряется сделать это, снова противопоставив себя аудитории, чем еще больше ухудшает положение. Это подчеркивает и  авторский комментарий.

«Одна из женщин, родом из Эльзаса, обратилась к королеве по-немецки.
   -  Сударыня!  -  ответила  ей  королева.  -  Я  стала  до  такой  степени француженкой, что забыла свой родной язык!
   Это могло бы получиться очень мило, но, к несчастью, было сказано не так, как того требовали обстоятельства».

В итоге позитивный коммуникативный контекст, существовавший до начала разговора благодаря роялистским настроениям женщин, был разрушен. Вместо позитивного эффекта был достигнут негативный. «Ведь рыночные торговки могли бы уйти с громкими криками: "Да  здравствует королева!". А они удалились, бормоча сквозь зубы проклятия» - резюмирует Дюма.

«Графиня де Шарни» интересна практикам в сфере public relations как своими конкретными описаниями коммуникативных ситуаций, так и общей моралью. Ее можно сформулировать в следующем виде: успешный политик должен быть настроен на эффективное общение со своей аудиторией 24 часа в сутки. При этом даже длительный успех не должен создавать у публичного политика ощущения спокойствия – ситуация может измениться в любой момент и понадобиться все коммуникативное мастерство, чтобы исправить ситуацию.

Людовику XVI это не удалось.